По мере роста инстинкта духовного самосохранения, инстинкт физического самосохранения становится рафинированнее, изощрённее. Благодаря этой своей чувствительности, он (инстинкт физического самосохранения) останавливает организм всякий раз, как ему грозит окончательная гибель. Именно в том-то и сказывается его чуткость, что он перестаёт оберегать индивидуума от опасностей вообще. Эта чуткость порождена инстинктом духовного самосохранения, ещё только зреющим и потому не дающим власти грубому инстинкту физического самосохранения. Чем большей силой обладает индивидуалист, тем более она любит великую опасность. Это же применимо и к инстинкту физического самосохранения. Его сила сказывается в том, что он ходит по краю пропасти и надеется на себя. Но как только в человеческом существе утверждается и укрепляется инстинкт духовного самосохранения, он, как и всё установившееся, начинает грубеть, уподобляется грубому инстинкту животного. Поэтому-то с момента его утверждения и его полновластия в человеке, он начинает принимать всё более аристократически-утончённый характер и уже отрицает себя как грубую силу. Такое самоотрицание выражается в том, что он проникается любовью к пропастям и тяготеет к самому их краю. Дерзание и смелость закаляют его и делают более могущественным. Только перспектива полнейшей гибели будет останавливать такой инстинкт от известного шага.